Мой доклад посвящен митрополиту Ростовскому и Ярославскому Арсению (Мацеевичу), исповеднику XVIII века. О святителе Арсении еще до революции существовала большая литература, а в недавнее время была издана прекрасная книга о нем, которая включает в себя обширную библиографию: «Изгнанный правды ради. Жизнь святителя Арсения Мацеевича» (М., 2001; это репринт с дореволюционного издания: Священник М. Попов, Арсений Мацеевич, митрополит Ростовский и Ярославский (СПб., 1905).

Будущий святитель родился в 1697 г. в семье православного священника в г. Владимире Волынском. Образование он получил в нескольких Духовных академиях: Владимирской, Варенжской, Львовской и Киевской. Проучившись в последней год, он в 1716 г., в возрасте 19 лет, принимает монашество и получает должность проповедника и учителя латинского языка в Новгород-Северском Спасском монастыре. Он провел там около трех лет и это время считал лучшим в своей жизни; он всегда мечтал о спокойной жизни там, но Господь готовил ему иную стезю. В 1718 г. он вновь поступил в Киевскую академию, где изучал философию и богословие, а в 1723 г. принял сан иеромонаха. Академию он окончил в 1726 г. и проходил проповедническое служение в Киево-Печерской лавре, затем в Тобольске, Чернигове и на Соловках. Молодой иеромонах прилагал много усилий для воссоединения раскольников с Церковью и составил «Увещание» для них. В 1730-х годах о. Арсений принимал участие в четырех экспедициях на Камчатку, а начиная с 1738 г. служил законоучителем в различных учебных заведениях Санкт-Петербурга. В этой быстрой смене должностей, мест и окружающих лиц закалялся упорный характер будущего святителя.

В 1741 г. о. Арсений был рукоположен на Тобольскую кафедру. При своем поставлении в архиерея он проявил смелость, решившись изменить слова присяги, установленной «Духовным регламентом», которую в то время давали все российские епископы

Вступив в управление епархией, митрополит Арсений начал активную борьбу против произвола светских властей, их вмешательство в церковные дела, которое дурно влияло, в частности, на дело проповеди среди язычников. «Волостные церкви пустуют, — писал святитель, — а новокрещенные наставления лишаются не от нашего архиерейского какого нерадения, но от гонения нерассудных светских командиров». Святитель неутомимо боролся против нарушений в отношении к духовенству как гражданских прав, так и церковных канонов; местных воевод, за их наклонность к судебной волоките, митр. Арсений в своих докладных записках в Синод называл «бессовестными», а их действия — «злоковарными, неправедными, лихоимственными», —требовал от Синода поддержки в такого рода борьбе, и даже обращался непосредственно к императрице Елисавете Петровне.

Деятельность святителя в Тобольской епархии была непродолжительной: в 1742 г. он был назначен митрополитом Ростовским и членом Синода; отчасти это высокое назначение было следствием благоволения к святителю тогдашнего президента Синода. При вступлении в должность, однако, святитель допустил невиданную по тем временам «дерзость»: он отказался приносить присягу в том виде, в каком она была ему представлена. Дело в том, что всякий член Синода присягой обязывался признавать «крайним Судиею духовныя сея Коллегии [т.е. Синода] быти самую всероссийскую монархиню — государыню». Митр. Арсений заявил, что высшим Судией в делах веры следует признавать только Господа Иисуса Христа, и что эта прибавка к присяге неправильна, — и добился того, что присягу для него исправили так, как он пожелал. «Исповедую с клятвою, — стояло в присяге у митр. Арсения, — Крайнего Судию и законоположителя духовного своего церковного правительства быти Самого Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, полномощную Главу Церкви и Великого Архиерея и Царя, всеми владычествующего и вся имущего судити живым и мертвым». По объяснению святителя, присяга на верность императрице как «крайнему судии» не согласовалась с верой во Главу Церкви Иисуса Христа и была бы более прилична в присяге Римскому папе. «А монаршей власти, — писал митр. Арсений, — довольно в той силе на верность присягать, в какой показано от Крайнего Судии [т.е. Бога] монаршей власти повиноваться». Однако, в исправленном виде он тоже отказался принести ее и вообще отказался от членства в Синоде — он видел, что его принципиальная позиция сильно настроила против него всех архиереев, членов Синода. Святитель уехал в Ростов, объяснив причины своего поступка лично в письме к императрице. Затаенное недовольство против смелого архиерея с тех пор так и не угасало в Синоде, поступок же его вызвал трехмесячный судебный процесс, где его объяснение по поводу изменения присяги разбиралось вместе с другими его «продерзостными» доношениями; разбирательство кончилось тем, что присягу святителя велено было сжечь.

Современники считали митр. Арсения «человеком, богато одаренным, образованным, а главное — пламенно верившим в правоту своего дела». Служение свое в Ростове он начал с большим рвением и в продолжении 20 лет с неослабевавшей настойчивостью проводил в жизнь свои убеждения. Он спешил познакомиться со своей паствой, осматривал все церкви своей епархии, сразу же стал заботиться о просвещении народа, о борьбе с расколом и с лютеранскими заблуждениями, о народной нравственности. Приходских священников святитель обязал учить прихожан необходимым молитвам и проводить катехизические беседы. Сам он часто проповедовал в храме и тем давал пример духовенству. Особенно он заботился о порядки и благочинии в храмах во время богослужения. Зная любовь народа к крестным ходам, он учреждал новые и сам в них участвовал. В Ростове митр. Арсений оставил по себе память как святитель распорядительный, строгий, но вместе с тем и снисходительный и великодушный; не столько суровый, сколько справедливый. «Взыскателен и строг он был для тех, которые пренебрегали своими обязанностями», — говорится в «Летописи ростовских архиереев». Необычайная энергия загоралась в нем всегда против открытых противников закона и веры и часто изливалась в резких обличениях, в которых святитель не щадил не только врагов веры, но и высоких сановников даже из высших государственных учреждений. Вообще, святитель был гласным выразителем недовольства всего российского духовенства, принижаемого и лишаемого своих прав. Святитель заботился об образовании духовенства и в 1747 г. основал в Ярославле семинарию, к преподавателям которой был строг и взыскателен.

Во главе Ростовской митрополии, которая в то время считалась одной из самых богатых епархий в России, святитель проявил себя и как практичный хозяйственник. Заботился он отнюдь не о набивании собственного кармана, а об общецерковном благосостоянии. «Жизни митрополит был воздержной, — говорится о святителе в одной рукописи, — а характером, видно, строгий».

В июне 1762 г. на всероссийский престол вступила Екатерина II, которая и стала главной гонительницей митр. Арсения. Ее указы о секуляризации церковных земель встретили решительное сопротивление со стороны святителя. Надо заметить, что если во времена преп. Нила Сорского стремление духовных лиц к накоплению церковных имений, против чего протестовал св. Нил, действительно было вредным для Церкви, т.к. содействовало поставлению ее в зависимость от светской власти; то во времена святителя Арсения положение было уже другим: обширные имения, которыми владела Церковь, были теперь едва ли не единственным средством сохранить хоть какую-то независимость перед произволом властей. Таким образом, протест святителя Арсения был не просто желанием удержать при себе какие-то богатства, а желанием отстоять церковную независимость. Именно это и вызвало ярость властей.

В то время в России не было общего для всех последования молебного пения в Неделю Торжества Православия, и в каждой епархии оно совершалось по тем рукописям и книгам, какие где имелись. В 1763 г. митр. Арсений, в виду своих опасений относительно назревавших правительственных реформ, решил воздействовать на власти не только через донесения и прошения, но и иным способом. Он взял сохранившееся в Ростове древнее чинопоследование в Неделю Православия от времен появления жидовствующих еретиков XV в., отвергавших право Церкви на имения, и взяв оттуда соответствующие анафемы, внес в них изменения соответственно моменту, в результате чего анафемы стали читаться так:

«Иже кто встанет на церкви Божии, на храмы и места святии, да буду прокляти.

Вси насильствующии и обидящии святыя Божия церкви и монастыри отнимающии у них, данныя тем от древних богомольцев и монархов благочестивых имения, и чрез то воплощения Христова дело и безкровную жертву истребляющии, аще не останутся от сего дне таковаго начинания, но и еще помышляти будут таковое злодейство, яко Анания и Сапфира и яко крайнии врази Божии, да будут прокляти».

В таком виде они и были возглашены в чинопоследовании Недели Православия 9 февраля 1763 г., причем все было обставлено с большой торжественностью, так что надолго запомнилось жителям Ростова.

Надо сказать, что святитель пребывал в уверенности, что все начинания против Церкви исходят не лично от императрицы, а являются плодом деятельности некоторых злокозненных чиновников. Между тем, Екатерина II, и без того раздраженная, была еще больше настроена против митр. Арсения враждебными ему людьми, так что даже не желала встречаться со святителем и была склонна считать его едва ли не своим личным врагом, хотя в его доношениях не было ни одного неуважительного выражения по отношению к ней. Святитель в своем протесте рассчитывал на поддержку членов Синода, но они оказались мягкотелыми и предпочли уступить насилию властей. Архиереи, вошедшие в учрежденную императрицей духовную комиссию, которая должна была заняться вопросами о церковной собственности, были в душе приспособленцами и не желали отстаивать церковную независимость. Митр. Арсений, который не знал, что значит приспособляться ко времени, обстоятельствам и лицам, был им поэтому еще более неприятен. Все доношения в Синод, которые писал митр. Арсений, были истолкованы самым превратным образом. Синод нашел, что в них «все, что ни есть, следует в оскорбление ее императорского величества», и что святитель «великому подлежит суждению». Императрица велела судит митр. Арсения «за превратные и возмутительные толкования Св. Писания и посягательство на спокойствие подданных».

Вечером накануне ареста, который был устроен втайне, святитель сказал келейнику, чтобы тот не запирал на ночь двери — «будут гости». Так оно и вышло. Вечером в вербную субботу в Ростов прибыл офицер, и святителя увезли в Москву в ту же ночь с такой поспешностью, что ему едва успели дать в дорогу самые нужные вещи; ему не позволили даже зайти в собор приложиться к иконам и мощам. Таким образом, крестный путь святителя начался одновременно с крестным путем Господа — под праздник входа Господня в Иерусалим, «к вольной страсти».

Суд над святителем в Синоде начался 1 апреля. На допросах митр. Арсений отрицал, что он как-то хотел оскорбить императрицу, и утверждал, что только лишь протестовал против «грабителей церковного имения». Суд был окончен 7 апреля; приговор Синода о святителе гласил: «архиерейства и клобука его лишить и сослать в отдаленный монастырь под крепкое смотрение, и не бумаги, ни чернил не давать там». Императрица смягчила приговор, приказав снять с митр. Арсения только епископский и священнический сан, а монашество оставить и освободить подсудимого «от гражданского суда и истязания». Синод собрался в полном составе, митр. Арсений был приведен в облачении, ему зачитали приговор, а затем стали снимать с него одну за другой одежды и знаки архиерейского сана; святитель же обвинил осудивших его архиереев в нерадении о Церкви Божией, двоедушии и предательстве, причем каждому предсказал дальнейшую судьбу.

Митрополиту Петербургскому и Новгородскому Дмитрию (Сеченову), снявшего с него клобук, святитель сказал: «Язык твой для меня был острее меча, им задохнешься и умрешь!» Через некоторое время митр. Дмитрия постигла странная и страшная смерть: «от паралича язык его вытянулся на четверть аршина, и вид его представлял страшное зрелище; от этого неестественного состояния языка, от длины его и толщины он мучительно кончил жизнь свою».

Бывший друг митр. Арсения архиепископ Псковский Амвросий подошел к нему, чтобы снять омофор, и услышал от святителя: «Ты же, ядый хлеб мой со мною, возвеличил на мя запинание, и, как вол, ножом заклан будеши». В 1771 г. (еще при жизни святителя Арсения) в Москве вспыхнул чумной бунт. Архиеп. Амвросий попытался скрыться от толпы в Донском монастыре, но в воротах обители какой-то мясник зарезал его.

Архиепископ Болховский Афанасий, сменявший святителя на Ростовской кафедре, снял с него панагию и услышал такое пророчество: «Язык твой велеречив был на меня, как у Ария; ты и умрешь, как умер Арий». Еретик Арий в свое время «кончил жизнь исходом вон всех своих внутренностей», и архиеп. Афанасий повторил его смерть.

Крутицкому архиепископу Гедеон, который снял с осужденного мантию, святитель сказал: «Ты еси гроб повапленный, полный смрада и разных непотребств, за то не увидишь более престола своего». Архиеп. Гедеон умер на дороге в Псков 22 июня 1763 г., очень молодым, в возрасте около 37 лет.

Мисаил, архимандрит Новоспасского монастыря в Москве, должен был завершить обряд разоблачения, сняв со святителя последнюю одежду под его мантией, и получил от него такое напутствие: «Скоро испек еси хлеб, уготованный мне, за то и сам, как хлеб, испечешься в печи». Позднее Мисаил основательно заболел, обратился к знахарю, по его совету влез в протопленную печь, где внезапно умер.

Кроме того, через два месяца после осуждения святителя, в июне 1963 г. в Москве неожиданно, без всякой видимой причины, упала церковь Трех Святителей, смежная с Крестовой палатой, где происходило расстрижение митр. Арсения. Это породило в народе разговоры о том, что святитель страдает невинно.

Подсудимого одели в простое чернецкое платье и заставили подписаться под обязательством впредь не называться ни епископом, ни иеромонахом, но быть в простом монашеском состоянии. Прямо из патриаршей палаты исповедника увезли в ссылку в северный край, в Николаевский корельский монастырь в Архангельской губернии. Офицер Маврин, сопровождавший ссыльного, имел приказание от самой императрицы — по три дня употреблять бывшего митрополита на тяжелые черные работы, — и после с удивлением рассказывал, как святитель исполнял монастырские послушания: рубил дрова, носил воду; Маврин говорил о нем как о святом.

В корельском монастыре императрица назначила святителю скудное пропитание, желая отомстить «роскошному архиерею». Однако оказалось, что митрополит, защищая церковное имущество, сам не имел почти ничего и хлопотал вовсе не из-за своих интересов: у него описали только незначительное имущество, и велика у него была только библиотека. Святитель лично был полным нестяжателем, что особенно поразительно, если сравнить его в этом отношении с другими современными ему иерархами, жившими и одевавшимися невероятно богато. В корельском монастыре к заключенному был приставлен строгий караул; ему запрещено было рассказывать кому бы то ни было о своем деле и преподавать священническое благословение; его лишили возможности писать и получать письма. Ему отвели низкий и тесный каземат; к богослужению ходить ему разрешалось под конвоем, но по болезни он не мог этого делать. Архимандрит монастыря часто посещал его; узник внушал ему уважение, особенно в связи с тем, что среди его пожиток обрелись книги на иностранных языках, которых в монастыре не только никто не мог прочесть, но даже и заглавия узнать.

Узник не мог сдержать негодования по поводу своего неправедного осуждения и часто говорил о своем деле с новыми своими знакомыми и окружением, рассказывал и о взаимоотношениях архиереев в Синоде. Заключенного с любопытством слушали не только монахи, но и солдаты. Между тем, секуляризация церковных земель шла своим чередом, и известия об этом достигли и корельского монастыря. «Исстари все государи жаловали вотчинами, а ныне и те отобрали», — говорил опальный митрополит. Постепенно послушать его речей стали сходиться все насельники монастыря; говорить с ним уже никто не боялся. Ему даже сделали прямой ход из каземата в алтарь храма, пробив стену для лестницы. В церкви узник стал говорить проповеди, по книгам и наизусть; все стояли перед ним в ризах, как перед архиереем, и слушали. Один раз святитель читал житие св. Иоанна Златоуста и рассказывал о страданиях его от царицы. «И ты страдаешь, как Златоуст», — сказал ему один из его стражников. «Далеко до того», — возразил святитель.

Но в конце концов, в 1767 г., один из иеромонахов, обличаемый узником за пьянство, затаил обиду и решился отомстить: он написал донос, в котором говорил, что «монаха Арсения и архимандрит, и все монахи почитают за архиерея и принимают от него благословение», и что заключенный якобы не почитает и ругает императрицу; стало известно и о том, что заключенный составил особые молитвы для чтения на проскомидии — «о умирении Церквей во время гонений», «о вразех, ненавидящих и обидящих нас» и др. Был учрежден новый суд над исповедником, в результате которого императрица велела расстричь его окончательно, одеть в мужицкую одежду, переименовать Андреем Вралем и сослать на вечное заточение в Ревельскую крепость, в один из самых крепких казематов под неусыпный караул, и никого не допускать к нему туда ни под каким предлогом; караульные даже не должны были знать его имени. Императрица ожидала, что во время расстрижения святитель будет возмущаться и браниться, но он хранил глубокое молчание.

Рассказывается, что по дороге в Ревель святитель сделался болен, и по его усиленной просьбе сопровождавший его офицер позволил ему причаститься в одной из попавшихся на пути сельских церквей. Когда священник той церкви в присутствии исповедника совершал литургию, то увидел, что святитель стоит в полном архиерейском облачении в царских вратах и молится. Упав на колени перед ним, священник просил благословения, но тут видение кончилось, и святитель стал уверять священника, что ему все померещилось, и просил его продолжить службу. При проезде заключенного через Ростов ночью, с монастырской колокольни раздался звон. Встревоженный офицер, сопровождавший святителя, вошел в монастырь и требовал прекратить его. Но оказалось, что звонить никто не приказывал, колокольня была заперта, да и о проезде опального митрополита никто там не знал. В это же время сторожа видели храм ярко освященным и святителя, в архиерейском одеянии благословляющего народ.

В Ревель святителя привезли в начале 1968 г. 2000 верст, проделанные зимой по неустроенным дорогам, убийственно подействовали на старца: его внесли в башню крепости совершенно больным и заперли там одного. Однако, к нему пригласили лекаря, который через два дня поднял узника на ноги. В каземате святителя поначалу заковывали в колоду с цепью; караульные его были бессменными и почти не знали русского языка; разговаривать с заключенным им строго запрещалось; его совершенно изолировали от общения с посторонними людьми. Содержать его императрица велела очень строго — она боялась его и заключенного.

Страдания святителя окончились в 1772 г. За два дня перед кончиной он тяжело заболел и попросил прислать ему священника. Священник, впущенный в каземат к узнику, тотчас выбежал оттуда обратно, т.к. увидел там не колодника, а архиерея в облачении. Когда офицер вновь ввел священника в каземат, он увидел святителя уже простым арестантом в сермяге. Святитель умер 28 февраля, и в тот же день его похоронили, как простого мирянина, при деревянной ревельской Николаевской церкви. В опустевшем каземате осталась надпись на толстой сырой стене, начертанная рукою святителя каким-то острым орудием: «Благо, яко смирил мя еси, Господи».

Как при жизни, так и после смерти страдальца, его почитали святым по всей России, распространяли о нем письменные рассказы, слагали легенды. Если же говорить о значении его подвига для нашего времени, то оно вполне очевидно: в XVIII в. святитель Арсений выступил за независимость Церкви от произвола светских властей и против того явления, которое в XX веке получило свое полное развитие под названием «сергианства». Таким образом, святитель Арсений может быть поставлен в один ряд как с византийскими святыми времен иконоборчества, такими как свт. Никифор Константинопольский и преп. Феодор Студит, так и с Новомучениками и Исповедниками Российскими, как единомышленный с ними и боровшийся за одно с ними дело — за свободу церковную. Через прославление во святых митрополита Арсения мы можем подчеркнуть ту преемственность духа, которая существует среди святых разных веков, в том числе среди святых земли Российской.