?

Log in

No account? Create an account
Монахиня Кассия — ἡ Κασσία μοναχή
обрывки рукописей
Эллинизм и христианство 
3-мар-2008 01:59 pm
пиратка
Так называется один из подразделов в главе III книги Лемерля. Перечитывая ее, подумала, что христианин, чтобы быть по-настоящему нормальным (в хорошем смысле слова), должен быть эллинистом. Иначе он, во-первых, не поймет контекста христианства в широком смысле - в том виде, как оно сформировалось в Византии; а во-вторых, для него откроется широкая и удобная дорога в стан православнутых, особенно в наше время всеобщей образованности и светского окружения. Потому что наше время является во многом возвратом и отражением первых веков христианства - но не только в смысле языческого сознания большинства людей, но и - что гораздо хуже - в смысле христианской фанатичности в худшем значении слова.

*
"Немногие тексты в большей степени проливают свет на эту проблему, чем то сочинение, которое Василий Кесарийский, великий отец-каппадокиец IV века, брат Григория Нисского и друг Григория Назианзина, составил для своих племянников, когда они учились, чтобы научить их хорошо использовать сочинения эллинов, иначе говоря греческих писателей-язычников. В нем видели произведение, написанное во славу или, по крайней мере, в защиту греческой светской литературы, — странное заблуждение. Юношам-христианам, которых школьная программа обязывала читать и комментировать языческие тексты, Василий указывает способ, как при таких занятиях не погубить время и свою душу и извлечь из этих произведений, дурных самих по себе, то, что может быть согласовано с христианской моралью. Кругозор Василия, впрочем, весьма узок: ни одного примера, взятого из риторов, из Пиндара или комедиографов; от силы два-три из трагиков. Всё заимствуется или из Гесиода и особенно из Гомера, подтверждая, какое важное место они занимали в образовании, или из софистов и философов, особенно из Платона. Нужно также напомнить, что Василий черпает вовсе не из источников: многочисленны примеры, заимствованные им из Плутарха или извлеченные из каких-то флорилегиев. И все, что он соглашается уступить лучшей части античной культуры, взятой в совокупности, это то, что в ней путем строгого отбора можно найти что-то вроде наброска добродетели, σκιαγραφίαν τινὰ τῆς ἀρετῆς (Х, l. 2), настоящее изображение которой находится, очевидно, только в христианстве.

Не менее примечательный образец предлагается нам в следующем веке во Врачевании эллинских недугов Феодорита Кирского. Чтение этого сборника, безусловно, более утомительно, чем труда Василия; и в нем сделано столько заимствований из флорилегиев, которые там, правда, цитируются, что оно представляет собой как бы некую причудливую мозаику. Но дух, если не говорить об оттенках, тот же. Феодорит, хотя и ничего не сообщает об этом, очевидно получил в Антиохии законченное высшее образование и знал авторов, о которых писал. Он способен наслаждаться языком Платона. Но он остается при правиле, которое выражает в таких словах: δεῖ πιστεῦσαι πρῶτον, εἶτα μαθεῖν. Он жестоко высмеивает усилия греческой мысли и науки и несовершенные или несогласные друг с другом результаты, к которым они привели, в противоположность спокойной уверенности откровения. А что сказать об этой поверхностной критике той карикатуры греческой религии, которую христианские апологеты, по правде говоря, получили большей частью от своих языческих предшественников, и которая уже носит имя «мифологии»? Феодорит не отрицает, что философам, особенно Платону, случалось высказывать правильные и справедливые вещи, — но это потому, что их неясно и таинственно им внушило Божество или что, скорее, они почерпнули их от древнееврейских пророков, которых они, как предполагалось, узнали через посредство египтян. И он заканчивает свой большой труд приблизительно в таких выражениях: «Я сравнил мнения греческих философов и учение Писания. Первые угасли и были погружены во мрак забвения, второе цветет и возрастает, и во всех городах и селах имеет мириады слушателей и учителей, которые, даже если не так красноречивы, как Платон, приносят, однако, лекарство истины».

Апологетика относится к философии так же, как агиография к истории. И не следует удивляться этому отношению, равно как и глубокому (и обоюдному) непониманию, которое отсюда проистекает. Но следует на этом настаивать. Молодое христианство, исключительное и абсолютное по своей природе и закосневшее за века борьбы в этой непримиримости, которой оно было обязано своим выживанием и победой, не могло действовать и понимать иначе. Тацит всё сказал, назвав иудео-христиан своего времени odium generis humani: отказ от культуры, от греко-римского «образа жизни». Хотя и в смягченном и более гибком виде, эта основополагающая тенденция пройдет через Средние века. И светские науки испытают на себе последствия этого.

Но достойно замечания и в настоящем случае важно то, что торжествующее христианство на греческом Востоке не привело к созданию христианской школы со своими внушениями и программами и к навязыванию ее вместо школы языческой. Школьное и университетское образование остается таким, каким было, и христианство, принимая меры предосторожности, приспосабливается к нему. Чтение светских произведений признается нежелательным, часто запрещается; но христиане обучаются в государственных школах или занимают светские кафедры. На Западе после темных веков возрождение образования будет делом школ епископальных или монастырских; на Востоке, где античная традиция не была так грубо прервана, Церковь не имела возможности и не претендовала на то, чтобы взять эту роль исключительно на себя и давать образование чисто христианской направленности; монастыри были далеки от того, чтобы занять в этой области такое же место, как в латинском мире. То, что две половины древнего мира расходятся столь решительно в том числе и в этой сфере, повлечет за собой в отдаленном будущем важные последствия.

Мне небезызвестна сложность затронутой здесь темы. Что поразительно и о чем я хочу кратко напомнить, это, во-первых, контраст между разрывом и непрерывностью. Разрыв между христианской верой и античной, то есть языческой традицией с самого начала очевиден и неизбежен; бесчисленны примеры осуждения христианами всей языческой культуры и цивилизации и, в первую очередь, светской литературы. Известны поношения Тертуллиана в адрес философов, «торговцев мудростью и красноречием, прославленных животных», и диалектики, матери ересей, изобретения «жалкого Аристотеля». Вздрагиваешь, словно от удара, слыша, как уже Климент Римский говорит о παιδεία ἐν Χριστῷ, неизбежно настроенном против того, что Квинтилиан определял как «orbis ille doctrinae quam Graeci ἐγκύκλον παιδείαν vocant». Но очень быстро, под давлением как очевидной необходимости, так и расширения христианской общины, появляются оттенки: Иероним признает законность некоторых заимствований из греко-латинской литературы ради высшей пользы веры; Григорий Назианзин не сможет скрывать, если не свою привязанность к эллинской литературе, то, по крайней мере, как об этом было сказано, совершенно эллинскую любовь к литературе, и не удерживается от рассказа о годах своей учебы в Афинах. Таким образом, очень быстро наступает нечто вроде компромисса: допускают, что нужно знать античную культуру, чтобы бороться с язычниками их собственным оружием; соглашаются, что свободные искусства, если и не являются самоцелью, представляют собой мастерство, которое можно поставить на службу религии; желают показать тщетность упрека в тупом невежестве, столь часто бросаемого язычниками в адрес христиан; признают практическую необходимость для детей посещать общественные школы, которые открывают путь к государственной карьере и повышению социального положения. Вместо революционного ниспровержения существующих структур гений христианства избрал путь приспособления к ним, чтобы превратить их в одно из орудий своей победы, как во временнóм, так и в духовном плане. То же самое и с культурой, судьбу которой оно в какой-то момент держало в своих руках: несмотря на все оговорки, недомолвки и даже отвращение, христианство было здесь не только причиной разрыва, но и связующим элементом. И эта связь прежде всего обеспечивалась школьным образованием: организация, учителя и программы нисколько не изменились. В конечном счете, у нас нет никакого повода думать, будто образование, которое получал юный грек в V веке, коренным образом отличалось от того, которое он мог бы получить во II веке.

Из многочисленных свидетельств, которые можно было бы привести, я возьму лишь одно, относящееся как раз к середине V века — свидетельство Сократа из его Церковной истории. Говоря о законе Юлиана, который (как Сократ несправедливо утверждает) не допускал христиан приобщаться к эллинской культуре (τοὺς χριστιανοὺς ἑλληνικῆς παιδείας μετέχειν ἐκώλυε), он рассказывает, что следствием этого было выдвижение двух Аполлинариев — отца, ученого грамматика, и сына, ученого софиста. Ибо отец переложил Ветхий Завет героическим, т. е. дактилическим стихом, используя стихотворные размеры всех видов, чтобы никакая форма греческой поэзии не была чужда христианам; сын же изложил Новый Завет в форме платоновских диалогов. Но, прибавляет Сократ, Провидение соделало равно тщетными усилия и императора, чей закон погиб вскоре вместе с ним, и двух Аполлинариев, чьи сочинения оказались как бы никогда не написанными (οἱ πόνοι ἐν ἴσῳ τοῦ μὴ γραφῆναι λογίζονται). Мне возразят, — говорит он дальше, — что я ошибаюсь, видя действие Провидения в том, что эти произведения ничему не послужили, и что христиане продолжили изучать культуру эллинов (τὴν Ἑλλήνων μανθάνειν παιδείαν), которая преподает многобожие. Я отвечу, что эллинская образованность (παίδευσις) не была ни одобрена, ни осуждена Христом и Его учениками, и это не без намерения. С одной стороны, многие эллинские философы были недалеки от познания Бога; благодаря их способности к рассуждению (μετὰ λογικῆς ἐπιστήμης), они действенно боролись против эпикурейцев и других отрицателей провидения и, таким образом, хотя и не достигая истинного ведения, еще сокрытого, сделались полезными для благочестивых людей. С другой стороны, Писания, как бы они ни были дивны и божественны, не обучают искусству рассуждения (λογικὴ τέχνη), необходимому, чтобы дать отпор тем врагам истины, с которыми христиане должны уметь бороться их собственным оружием; и именно поэтому Юлиан «законом запретил христианам приобретать эллинское образование». На самом деле, — заключает Сократ, — учителя Церкви, напротив, не переставали упражняться в нем, чтобы достигнуть легкости речи и ловкости ума (εὐγλωττίας χάριν καὶ γυμνασίας τοῦ νοῦ) и опровергать заблуждения эллинов. Любопытный текст, который сообщает нам о единственной, мертворожденной, попытке христиан заменить при обучении светские произведения Священным Писанием и приписывает Провидению провал этого предприятия, не скрывая, что его успех был бы катастрофой для христиан."

(П. Лемерль, "Первый византийский гуманизм"; © перевод мой)

*

В этом отношении очень показательны нынешние баталии по поводу введения ОПК в школах и учреждения чисто церковных научных степеней. Ту катастрофу, которой сумели избежать христиане в 4 в., не пойдя на поводу фанатично настроенных единоверцев, которых Марк Аврелий не любил за "слепое упрямство и рисовку", стремится приблизить нынешний odium generis humani. Возможно, "в отдельно взятой стране", это и удастся - ведь нынешние тупицы "отстали навсегда" от византийцев и даже не сознают своей отсталости. Впрочем, современные люди вообще склонны мнить себя более умными, чем средневековые, хотя им даже не хватает ума понять, что ум вовсе не равняется совокупности научных знаний и достижений технического прогресса.

Занятно, кстати, что за введение чисто церковного образования - т.е. за следование западному образцу - ратуют те же круги, которые так много вопят о тлетворном влиянии Запада на Россию.

PS: Вообще, книга Лемерля гениальна, конечно. Ничего лучшего из византинистики я пока не читала; пожалуй, только книгу Доброклонского о Феодоре Студите можно рядом поставить. У меня такое подозрение, что сейчас так уже вообще не пишут; старая закалка...

PPS: Впрочем, нет, еще Ж. Дагрон очень хорош.
Схолии 
3-мар-2008 12:13 pm
да, Лемерль хорошо пишет
4-мар-2008 07:32 am
И переведено тоже хорошо.
Пожалуй, "прославленное животное" можно оставить и без перевода, заменив его на латинское gloriae animal. В этом переводе такие вещи постоянно встречаются, так что выглядеть это будет вполне нормально. По-русски всё же как-то не так, неестественно :) Кто Тертуллиана читал, поймёт, о чём речь.
В тексте Тертуллиана ("О душе", гл.1) под философом, которого он осуждает за то, что тот не был христианином и потому не мог получить истинного знания, подразумевается Сократ. Тот перед казнью тоже рассуждал о природе души.
18-мар-2009 04:31 pm
Спасибо за возможность познакомиться с Лемерлем.Француз - он, конечно, всегда остается французом - высмеять , походя, необразованного Василия:), легкий такой , вошедший в плоть и кровь вольтеровский антиклерикализм ;) Французоа почти всегда можно угадать по стилю - даже в истории медицины:)
...Все же, не думаю, что эллинистическая версия христианство - единственно возможная. Христианство - вселенская религия. Говоря это, я не отрицаю (отнюдь!) что именно эллинистический вариант усвоение Благой Вести близок нашей цивилизации и что это усвоение, безусловно, говорит о подготовленной почве.
Очередной лист исписан окт 24 2017, 7:47 am GMT.