?

Log in

Монахиня Кассия — ἡ Κασσία μοναχή
обрывки рукописей
"Воображаемый Константинополь" 
5-июл-2008 12:30 am
Agia Sophia
Все-таки Дагрон прекрасен, прекрасен! Ужасно люблю французских византинистов.
Кажется, после Лемерля я смогу это переводить.

Gilbert Dagron, Constantinople imaginaire. Etudes sur le recueil de Patria (Paris, 1984).
Предисловие, перевод мой ©


Taedet pigetque humanitatis ad tales stupores projectae.
(C. G. Heyne, 1790)

Silly stories.
(Alan Cameron, 1973)

"Суждения, вынесенные о константинопольских Patria теми редкими историками, которые имели терпение их изучить, как мы видим, суровы: глупые легенды, написанные в варварском и иногда непонятном стиле, анонимные произведения, где ощущается больше рука переписчика, нежели дух автора, сборник, в котором перемешиваются эпохи, бездна ложных знаний. Эти-то недостатки и соблазнили меня — этот шероховатый, с ошибками, язык, который напоминает говор улицы и почерк кого-то вроде народного писателя; эти тексты, творец которых неизвестен и авторство скандально, тексты, которые поколения людей свободно собирали, переписывали, переделывали; наконец, эта смесь книжных реминисценций, непринужденного знакомства с описываемыми местами и чистой мифомании. Легенды здесь никогда не беспричинны; они всегда сохраняют связь с тем, что можно было бы назвать памятью места: воспоминание о подлинной истории или о сохранившемся памятнике; видно, как они рождались, и можно наглядно показать этот механизм. При чтении перед нами появляется Константинополь столь же реальный, сколь воображаемый — без сомнения, Константинополь константинопольцев, как существует Париж парижан. Византия, обычно книжная, официальная или богословствующая, хранит мало свидетельств такой пикантности и столь ценных для нас.
Я посвятил предыдущий том, в той же коллекции Университетской прессы Франции, рождению столицы и становлению ее институтов. Другой тон, другие источники, другие столетия. Тогда шла речь о том, чтобы понять странную прививку Рима к Востоку в IV–V веках. Константинополь в Patria, VIII–X столетий, отдал швартовы; он представляет собой довольно редкое зрелище города, находящегося в процессе переваривания или отсева тяжеловесного прошлого; город и образ города. Мы узнáем не о том, что жители Константинополя думали о своем городе и о своей истории (ни один текст, конечно, не позволяет подобной интроспекции), но об опыте, который они тут имели, о созданном ими языке, который здесь принимает письменную форму и значение жанра, о культуре, сделавшей возможным этот расцвет, быть может, о конечной цели этих мнимых бредней. Невозможно жить в обществе, не находясь в пространстве и во времени, а тем более — жить в столице, не страдая ни от избытка воспоминаний, ни от избытка забывчивости, ни от идеологических измышлений, из которых константинопольцы, по крупицам и лоскуткам, от поколения к поколению, смастерили этот маленький надувательский шедевр. Их мир.
Если византинисты чаще всего с презрением относились к Patria, исключая некоторые конкретные (и обычно сомнительные) сведения, которые они оттуда извлекали, историки с иным кругозором давно взялись за произведения подобной структуры. Они распахали целину и показали пример. Сказать здесь об этом — долг справедливости. Как и все принадлежащие к моему поколению, я шел за этим потрясающим «завоеванием Запада», которое умножило нашу территорию и темы наших исследований: фольклор, устные традиции, воображаемое, народная (как не сказать об этом особенно!) литература теперь имеют право гражданства. Я охотно признаю за собой долг; но по склонности, а отчасти и из принципа, я посвящу мало места методологическим тонкостям и еще меньше — радостям компаративистики. Исследование, проводимое историком, мало отличается, на мой взгляд, от экспериментов биолога; чтобы быть точным, оно должно пользоваться микроскопом; чтобы быть строгим, оно предполагает владение исходными данными, связи между которыми изучаются, что делает оправданной здесь, как и в других науках, конкретизацию; чтобы быть полезным, оно должно хорошо избрать тему и ставить правильные вопросы: не всё является историческим, потому что не всё интересно. Я буду основывать свой анализ в основном на небольшом корпусе в менее чем триста страниц. Моя тема ограничена; пусть рассудят, является ли она показательной.
Следует также уточнить, что я не претендую исчерпать здесь материал этого тонкого томика текстов. Другие — я не сомневаюсь в этом — сумеют прояснить некоторые трудности языка и истолкования, разрешения которым я не нашел, более тщательно проанализировать вопросы датировки и рукописной традиции, извлечь из этих заметок о статуях, памятниках, храмах, кварталах все, что они сообщают уникального о топографии и истории города. Также очевидно, что Patria, чтобы быть лучше понятыми, должны быть помещены в исторический контекст, которые еще недостаточно изучен. Во время лекций, которые он давал в Коллеж де Франс в 1983 г. и которые вскоре будут опубликованы, Сайрил Мэнго показал, что Константинополь выходит из кризисов, поражающих его в VII–VIII столетиях, обескровленным и пришедшим в упадок, с населением, резко сократившимся до уровня среднего города в 30000–50000 жителей; он плавает в пространстве между своих стен, которое стало слишком широким, его здания превращаются в руины и более не восстанавливаются, его память тоже провисает. Именно в этот момент патриографы берутся за перо, чтобы попытаться установить связь между тем, что было, и тем, что есть, между тем, что читается, тем, что говорится, и тем, что можно увидеть. Их культура рождается из разрушения и забвения, но она от этого не является менее последовательной; она утверждается тогда, когда Константинополь снова пошел на взлет; ее затем можно обнаружить в течение столетий широко рассеянную в хрониках, энциклопедиях, рассказах о путешествиях и бесчисленных мелких текстах, которые поколения переписчиков кроят и латают; с каждым новым кризисом она вновь расцветает: 1204, 1453. Итак, она сама по себе заслуживает изучения.

Эта книга ведет свое происхождение из преподавания на семинаре (Коллеж де Франс, 1976–1978). Я надеюсь, что она сохранила от них серьезность и веселость; во всяком случае, она многим обязана дружбе и советам коллег, которые в то время взяли шефство над рискованным и неумело начатым предприятием. От семинара до книги, как известно, путь долог и безводен, отмеченный этапами, на которых г-жа Анетт Вейль каждый раз любезно и самоотверженно брала на себя часть ноши. При завершении г-н Поль Лемерль любезно принял том в коллекцию, которой он руководит. Я далек от того, чтобы забыть о Национальном Центре научных исследований, чья помощь сделала возможным публикацию."

*
Интересно, я одна такая сумасшедшая, что плачу над подобными книгами?

(И достойно отдельных слез, что, во-первых, никто из российских византинистов ничего подобного не написал, по кр. мере, после революции, а во-вторых, этих книг в наших библиотеках не найти...)
Схолии 
4-июл-2008 10:11 pm
Да, пробирает. Это ведь и есть "истинные иллюзии" (ц). Но последний пункт справедлив на 100% - что ж удивляться?
5-июл-2008 09:41 am
collection по-фр. означает "серия" (книжная).
6-июл-2008 06:06 am
Да, похоже, что французские византинисты превосходят немецких :)

Если сравнить более современное немецкое издание византийских регеста и старое французское, то у французов всё подробнее описано:

Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches von 565-1453 / bearbeitet von Franz Dolger, vols.1-5, 1925-1965.

и

Essai de chronographie Byzantine... / par M.Edouard de Muralt, 1855-1871.

В первом хронология Юстина II на 7 страницах, а во втором - на 14. Удивительно, как это они без Word-а и Excel-а смогли такое написать :)

Я как оба PDF рядом положил, сразу французов зауважал.
Очередной лист исписан июл 28 2017, 5:05 pm GMT.